Инесса Тирбах — первая в России ординированная женщина-пастор и создательница лютеранской общины Оренбурга. В специальном проекте «Разговоры про город» рассказываем о судьбе родителей героини, о том, как храм на 15–20 прихожан строили на пожертвования из Германии, о болезни, научившей ценить каждый день, и о старом Оренбурге: от телеги с диваном на Советской до особняка в Дмитриевском переулке.
«Разговоры про город» — проект, который запустила в сети искусствовед, исследователь города и автор телеграм-канала «от мертвого до нескучного» Эльвира Карпова. Это откровения художников, дизайнеров, архитекторов и других небезразличных к Оренбургу людей. Формат — интервью.
«Оренбург Медиа» поддерживает проект и публикует его под рубрикой «Разговоры про город». Ищите статьи также в социальных сетях под специальным хэштегом #разговорыпрогород.
Как вы оказались в Оренбурге?
Я попала сюда благодаря родителям. История моих родителей — это типичная история российских немцев, которые в 1941 году сталинским указом были все признаны врагами страны: была опасность, что они станут пятой колонной, присоединятся к Гитлеру. Отец был выслан из Баку, мама — из Крыма. Встретились они в городе Орске. Все немцы ссылались в лагеря по всей стране, в Орске был большой лагерь «Трудармия». Там они были по факту заключенными, потому что до 1955 года ходили отмечаться в комендатуру. Родители поженились в 1951 году, но им не разрешили брать совместную фамилию, потому что за ними была постоянная слежка и надзор. Такова печальная история российских немцев, 28 августа мы вспоминаем этот день.
Орск — мой родной город, где встретились и поженились мои родители. 7 января 1953 года появилась на свет я. Отец работал на различных руководящих должностях и никогда не был привязан к одному месту. Однажды он поехал на освоение целины в Адамовский район, мы поехали туда, а затем он обратно вернулся в Орск. Потом мы жили в Светлом, где строился Буруктальский никелевый завод. Там в школе я познакомилась со своим будущим мужем Александром. Мы поженились, а после армии он поступил в Оренбургский мединститут, и я переехала к нему в начале 1970-х годов. С этого времени я оренбурженка, никуда отсюда надолго не уезжала. Теперь можно сказать, что Оренбург — это мой родной город. Здесь я приобрела себя, несколько профессий, родила двоих детей. Сюда переехали мои родители, и до сих пор мы здесь живем.
На кого вы учились?
В Светлом я окончила 10 классов, а в Орске — медучилище по специальности «фельдшер-акушер». Потом я окончила наш сельхозинститут по специальности «Экономика и организация сельхозпроизводства», а после — теологическую семинарию в Санкт-Петербурге. Когда ты с Господом, ты постоянно чему-то учишься. Потому что христианство — это всегда вектор, движение. Вера никогда не дает готовые ответы, вера — это всегда поиск через сомнения, разочарования.
Я заметила, что у вас очень насыщенная, кипящая жизнь.
Да, хочется иногда, чтобы она была менее насыщенной. Мои прихожане и знакомые знают, что в понедельник у меня халатный день — я весь день хожу в халате. Потому что в другие дни не получается весь день ходить в халате. Хочется уже, как в песне, сесть за вязание, завести граммофон. Жизнь активная, но это хорошо, потому что был период, когда мне поставили онкологию и пришлось замереть, перенести операцию, химиотерапию, потом восстановиться. Но я думаю, что Господь специально дал этот отрезок моей жизни, чтобы я осознала, как эта жизнь дорога, и, пока есть силы, ты двигался, двигался, двигался. А сибаритство — это прекрасная мечта. Вольтеровское кресло, Вивальди — когда-нибудь будет!
Вера всегда присутствовала в вашей семье?
Да, мои бабушки с обеих сторон были лютеранками. Лютеранство — это не что-то яркое и требующее постоянного прославления Бога. Лютеранское вероисповедание — это образ жизни. Вера выражается в твоих делах, словах, отношении к другим людям. В советское время у нас в школе были другие протестанты — меннониты, баптисты. С одной стороны, я их уважаю за то, что они не отклонились от своей веры: они не были ни пионерами, ни комсомольцами. А мы были и пионерами, и комсомольцами, нам это разрешали. И нам не насаждали, что мы верующие, мы просто жили в этой ауре. Я уважаю тех, кто не отступил, но при этом я благодарна родителям, что в своей жизни я могла пройти через все этапы. Это было хорошо, я не была отделена от общества.
И когда наступило время осознанного принятия, семя веры дало всходы. Это было интересное время для нашей страны, когда мы перестали быть советскими гражданами и каждый обрел свою национальную идентичность. Все немцы объединились в общество «Возрождение», а потом мы поняли, что, кроме национальности, у нас есть более глубокие корни — наша конфессиональная принадлежность. Я подошла к родителям, спросила их, что и как. Удивительно, что они пережили этот страшный период гонений, но никогда об этом не рассказывали. А потом они стали рассказывать.
Как начала образовываться лютеранская община?
Это было очень интересно, потому что это был период перестройки — время разрушать и время создавать. Мы построили нашу общину, кочевали по разным клубам, снимали комнаты в общежитии, а потом стали искать место и возможности для постройки церкви.
Сколько вас на тот момент было человек?
Всего 15–20 человек, но все знали, что они лютеране, только по рассказам бабушек и дедушек. Я тогда не знала, что женщина может быть пастором, а просто хотела что-то созидать. Но Господь так распорядился, чтобы я выучилась. И мы пошли по пути нашей мечты — чтобы мы были церковью не только как собрание («экклесия»), но и как юридическое лицо, а также как архитектурное сооружение. Помимо братьев и сестер в Германии, нам очень сильно тогда помог Геннадий Павлович Донковцев. Он очень хорошо повлиял на город, это был открытый человек, к которому можно было легко прийти в любое время. Мы много молились, когда он болел.
Город в то время был очень открыт для многих новшеств. Мы очень много сотрудничали с Игорем Храмовым. У нас очень хорошие отношения с католической церковью, которой повезло больше — здание им вернули. У нас есть общие экуменические богослужения, когда мы приходим друг к другу на службу. Город даже рад, что он такой многоликий и многонациональный, — это мои ощущения.
Расскажите про строительство новой церкви: насколько получилось то, что вы планировали?
Любое строительство — это ничего интересного. И получилось кардинально не то, что мы хотели видеть. Денег у нас не было, мы их собирали в Германии во время проповедей. Пожертвования состояли из двух частей: от земельной церкви в Саксонии и от Министерства внутренних дел Германии.
Когда Министерство внутренних дел дало свою долю, они поставили условие: здание будет собственностью церкви, но использоваться будет совместно с обществом «Возрождение». Мы хотели, чтобы это был просто храм, но у нас зал для богослужений, внизу — трапезная, а наверху — общество «Возрождение». Можно сказать, что получился просто молитвенный дом, а мы планировали, чтобы это был храм. Архитектор Александр Иванов очень красиво всё нарисовал, а немцы всё вычеркнули. Построили очень быстро: осенью заложили фундамент, а летом 1999 года закончили. Приезжал архиепископ, освятил, и с тех пор мы стали здесь жить.
Как так получилось, что вы решили стать пастором?
Сначала я была председателем церковного совета — тем, кто представляет церковь перед государством. У нас есть типичный для государственных вопросов устав. Я была председателем и проповедником. Проповедник — это первая стадия служителей в нашей церкви, он даже может не писать проповедь, а читать готовую перед прихожанами и вести литургию. В это время я училась, а к нам приезжал кто-то раз в два-три месяца давать причастие. Епископ Зигфрид Шпрингер собрал наших братьев, которые руководили общинами в Гае, Орске, Бугуруслане, Соль-Илецке, и они приняли решение меня ординировать. Меня ординировали в Волгограде, в Сарепте, — это бывшее немецкое поселение, основанное саксонскими миссионерами.
При этом я продолжала учиться в теологической семинарии. Сейчас бы это уже не прошло: сначала надо окончить, пройти два года викариата, а потом уже тебя ординируют. Тогда это было необходимо, и я прошла этот этап. Это была хорошая поддержка моей семьи. Я стала первой ординированной женщиной в России.
В каких районах Оренбурга вы успели пожить?
Мы сменили много квартир. Когда муж был студентом, мы жили на улице 9 Января, 1. Сейчас этого дома нет. Из наших окон было видно старое здание кафе, которое висело над Уралом. А рядом стояла огромная цистерна со шлангом, которая снабжала водой весь город, и всю ночь там матерились водители, а из кафе выходили пьяные мужики. Мы жили в старом доме, который раньше был домом священника из храма неподалеку, который сейчас восстановили. У нас был общий забор с Михайловскими казармами.
Потом снимали квартиру на Чкалова, на Юных Ленинцев, потом я защитилась в сельхозинституте и получила квартиру на улице Народной от организации, в которой работала. Мы там жили очень долго, а через несколько лет после постройки храма мы наверху обустроили мансарду и переехали сюда. Я считаю, что это подарок Господа мне и моему мужу. Мы сюда въехали уже без детей, живем вдвоем в самом центре города, тут у нас огород — это благословение. Правда, летом очень жарко, а зимой холодно. Когда холодно, я люблю, а жару не переношу. Но всё равно за всё Творца благодарите!
Как хорошо вы знаете центр, много гуляете?
Я центр знаю и люблю. Когда я только приехала жить к своему мужу из Орска, на Центральном рынке были комиссионные магазины в двух старых бараках. Там мы купили диван, поставили его поперек на телегу, запряженную лошадью, сели на этот диван, и возчик нас повез через весь центр по Советской на улицу 9 Января. В это время из мединститута шли студенты и кричали мужу: «Сань, привет!» Помним деревянный мост, который сносили, помним, как разливался Урал, — всё это было видно из окна нашего дома. Самолет, который стоял в воде.
Кстати, когда я только приехала в Оренбург, то жила в переулке Дмитриевском. Там был старинный особняк, а рядом стоял флигель. Моя подружка жила в подвале дома, а я — во флигеле. Здесь же в разных комнатах жили дочь и мать. Они рассказывали, что их предок был петербургским офицером, въехал куда-то на лошади, его сослали в Оренбург, и он построил этот дом, а во флигеле жил его адъютант. После революции в подвале жили три его дочери, которые когда-то ходили танцевать в Дворянское собрание. Одна из них работала в советское время телефонисткой — высокая, худая, курила, как она говорила, «пахитоску», любила «каклетки» и какао. А во время революции одна из сестер вышла замуж за еврея, который пошел работать в ЧК. В итоге он занял весь дом, а их переселил в подвал. С тех пор Нина Дмитриевна всё время жила в подвале, а её дочь Лена каким-то образом переселилась во флигель.
Мы часто выходили посидеть на крыльцо, вокруг было много сирени. В соседнем переулке Южном жил один знакомый парень из Светлого, и мы друг к другу ходили в гости. Поэтому, когда я сейчас из окна смотрю на этот обгоревший дом, я вспоминаю юность, этого молодого человека, сирень, как мы бегали ночью купаться на Урал.
Фото: личный архив Инессы Тирбах
Хотите поддержать проект? Подпишитесь на Телеграм-канал, рассказывающий о культурной жизни Оренбурга. Следите за новыми интервью, комментируйте интересное также на сайте проекта омдн.рф
